· культура · ревью · аналитика · петербург · искусство · вовлеченность · активизм 

«Маркснаш»

Ревью · 18 октября 2018 · Роман Осминкин ·

Фото Р. Осминкина

В Русском музее открыли выставку к 200-летию Карла Маркса. Странно писать о таком поп-событии в КРАПИВА, но мы напишем. Выставка называется «Карл Маркс навсегда?». Знак вопроса в названии проясняется речью двух научных сотрудниц музея на открытии, сообщивших, что они собрали «если не шедевры, то настоящие произведения искусства», так как их создавали «одни из лучших художников своего времени, а хорошие художники делают хорошее искусство», ведь «Марксы приходят и уходят, а искусство остаётся. И пускай завтра никто не вспомнит кто такой Маркс, пусть это будет „бюст Неизвестного“, от этого он не перестанет быть хорошим произведением искусства». То есть все-таки навсегда, но не Маркс, а хорошее искусство, взятое из фондов Русского музея, собраний Российского государственного архива социально-политической истории (Москва), Государственного музея политической истории России (Санкт-Петербург) и частных коллекций.

Но прежде, чем критиковать выставку за популизм, деисторизирующий подход и деполитизирующий взгляд, признаемся, что сегодня нет ничего вызывающего в том, чтобы образы Маркса рассматривать как просто хорошее искусство, потому что альтернатива этому в стране проигравшего марксизма-ленинизма — жесткий иконоклазм. И в таком случае мы вовсе остаемся без искусства. А без искусства человеку никак нельзя — без искусства человек ожесточается и норовит влезть на очередные баррикады. Вот и Александр Боровский (зав. отделом новейших течений Русского музея) главным достоинством выставки назвал отсутствие в ней ожесточения. «Конечно, — говорит Боровский, — никакого нового прочтения Маркса не получилось, но тем не менее получилась съедобная окрошка из Маркса, а это хорошо, так как нужно возвращать мемам их витальность». Послушаем г-на Боровского и направим стопы в поисках витальности, а там глядишь марксово живительное слово — «logos spermaticus» — снова что-нибудь оплодотворит и даст новые всходы на скупой аграрной русской почве (либералы в этом месте перекрестились).

1 · 7

Фото Р. Осминкина

Борис Гройс не первый, но самый настойчивый, кто называет музей секулярным храмом. Вот и архитекторы выставки решили реализовать образ музея как храма, то есть храма в храме, а Маркса как божества, почти что бога (классовой войны) Марса. Лобовое решение: коммунизм — новая религия — получает интересное продолжение в словах искусствоведа Станислава Савицкого, написавшего у себя в блоге после похода на выставку, что «оказывается по отцовской линии все пра-пра-пра- и еще много пра- деды Маркса были раввины». Монументальные залы корпуса Бенуа и абсолютное довление фигуративных образов бородатой человеческой головы вполне комплиментарны для квазирелигиозных целей. В первом зале выстроены нависающие красные сводчатые лжеколонны кубической формы, подчеркивающие храмовое устройство всей выставки. На верхотурах сводов белеют крупные литеры цитат из Маркса про сознание, достоинство и сердце, носящие скорее общегуманистический характер и могущие принадлежать как античному философу, так и какому-нибудь русскому классику. Это еще один из образов Маркса — романтик (Прогулка с Генрихом Гейне, прогулки с Ф.Энгельсом перед зарей или на фоне надвигающихся грозовых туч), русский классик, написавший величайший роман человечества, по которому в России особенно горячие восприимчивые к несправедливости головы зачем-то решили устроить общество (ранние романтики — Новалис и братья Шлегели — тоже кстати хотели организовать жизнь как роман и видели идеального читателя конгениальным писателю). Храмовое решение получает свое завершение в конце, когда из сводчатой аркады через анфиладу залов мы утыкаемся в гигантскую псевдокапеллу, сооруженную художниками круга галереи «Свиное рыло». Более 30 человек создали масштабную мозаику образов, выполненных в соответствующей художникам китчевой и наивной манере. Капелла описывала житие Маркса, его предшественников и последователей во всем мире. Во главе капеллы во весь рост возвышается сам Маркс в образе грозного босого бога с нимбом в виде подшипника и бомжеватыми чертами лица, затронутого деменцией. Горели свечи.

1 · 5

Фото Р. Осминкина

Но храм храмом, а все же по сути — это выставка головы Карла Маркса, а вернее даже его бороды. Эта бестелесность, надмирность и парящесть передана не только в собственно скульптурах, бюстах, головных, оплечных и погрудных портретах, но и там, где Маркс появляется в полный рост — его тело является придатком его головы, либо — как в позднейших работах — тело лишь сменяемый модуль для приложения творческих интерпретаций: тело инока, пророка, джентльмена, военачальника, культуриста, соседа в очереди за пивом, неантропоморфной субстанции. Борода — вот главный неустранимый элемент в каждом произведении. Борода по сути и есть самое русское в Марксе — не будь у Маркса бороды, ее нужно было бы приклеить, потому что Маркс европейского побрива, евро-Маркс нам не нужен, как и еврокоммунизм — это совсем не тот наш русский мессианический коммунизм, не сталинский марксизм-ленинизм и не оттепельно-застойный социализм. Наш Маркс — это патриархальный Маркс допетровской Московии, поэтому бородатый, в прямом и переносном смысле, образ — это и есть базовая ячейка российского мироустройства, матрица, из которой можно дергать волоски для исполнения желаний. Поэтому советскому и по инерции постсоветскому художнику в работе над заказанными сверху или из недр социального запроса образами Маркса по сути ничего не оставалось как примерять эту бороду на себя и на окружающую его реальность. Если образный канон утвержден и почти незыблем, то художник либо варьирует темы, число которых тоже весьма ограничено (общение с рабочими, кабинет, прогулка), либо работает с материалом (самое интересное в данном случае). Маркс на холсте, в бронзе, граните и ксилографиях — всегда благороден, монументален, всеведущ и всемогущ ввиду свойств самих этих традиционных художественных медиумов. Но Маркс в виде вышивки на тканях и ковриках, палеха на тарелке-шестеренке, на хрустале и надглазурной полихромной росписи на фарфоре — остраняется и одомашнивается до человекоразмерного масштаба, того масштаба, когда идеология — это искра (из которой да возгорится пламя) от спички, чиркнутой о спичечный коробок с иконичным образом. На этот эффект вещественности и присутствия работают и промышленные изделия: вентилятор завода им. К. Маркса в юбилейно-подарочном исполнении (1934-36), прибор-футляр для альбома фотохроники детской военной колонии (1930), колесо «Молодой рабочий у наковальни и подвес с портретом Льва Троцкого» (1924) работы школы металлистов им. Троцкого при заводе им. К. Маркса с гравировкой на ободе со словами самого Троцкого: «Товарищи марксовцы, молодыми зубами грызите гранит науки». Это «марксовцы» режет глаз ввиду устоявшейся идеологемы «марксисты». Быть может, думаю я, сегодня нам нужны молодые марксовцы, а не бородатые марксисты (безотносительно эйджизма).

1 · 7

Фото Р. Осминкина

Так какой же он — «наш Маркс»?  Все СМИ считают очень ироничным и уместным пересказать кураторский стейтмент о том, что Маркс никогда не был в России, но это наш Маркс. В отсутствие живой связи с моделью проблему решили даже не однотипные фотографии, а натурщики. Например, известный художник Николай Фешин, получивший задание написать портрет Маркса в рамках ленинского плана монументальной пропаганды, но напрочь отказывавшийся писать Маркса по фотографии, написал его со статного красноармейца с тонкими кистями рук, поэтому на его портрете у Маркса такие музыкальные пальцы (это действительно забавно как факт). Позже среди натурщиков возникло и особое амплуа: позировавшие в образе Маркса отпускали длинные волосы и нужных размеров бороду. Однако куда интереснее, что вообще-то Маркс выучил наш — русский — язык ради прочтения трудов Чернышевского, Добролюбова и Флеровского. По прочтению этих работ Маркс и увидел для России отличный от указанного в его программе «Капитала» путь — не догонять капиталистические страны, а сразу из крестьянской общины шагнуть в коммунизм («Должна ли Россия, как того хо­тят ее либеральные экономисты, начать с разрушения сельской общины, чтобы перейти к капиталистическому строю, или же, наоборот, она может, не испытав мук этого строя, завладеть всеми его плодами, развивая свои собственные исторические данные?»). Но получилось так, что капитализм развиться толком не успел, но успел полуразложить крестьянскую общину. В итоге в последние три декады Россия в акселерированном варианте претерпевает все те же самые «роковые злоключения ка­питалистического строя».

История постоянно терпит сослагательное наклонение, но задним числом. Искусство можно назвать одним из способов этого сослагания, так как оно не столько отражает реалии своего времени, сколько постоянно воображает несколько параллельных реальностей, из которых художник, в отличие от политика, не хочет (да и может ли?) выбирать. Вот и на выставке к 200-летию Маркса среди каноничных бородатых голов, таких одинаковых и одновременно разных, мы можем ­– иногда в лоб, порой сентиментально, а иногда посредством самого вещественного присутствия объекта — видеть как тот или иной художественный образ Маркса вступает в продуктивный, ироничный, противоречивый союз с видением и пониманием справедливого мироустройства самим художником. Поэтому-то почти все современные образы Маркса — это соперничание отца коммунизма с идеологией золотого тельца (принты на футболках, катание на качелях со знаком доллара, винные этикетки) и поп-идолами современности (Микки-Маус, Баскиа, Че Гевара), не идущая, впрочем, дальше недалекого стейтмента об апроприации капитализмом образа самого Маркса.

Понравилось?
Прижги!