· культура · ревью · аналитика · петербург · искусство · вовлеченность · активизм 

Тёмная онтология контрреволюции

Аня Курбатова, из серии «Контрреволюшн экшн», предоставлено художницей

18 января 2019 в ДК Розы открылась выставка Ани Курбатовой «Контрреволюшн экшн». Это развитие проекта, представленного в начале 2018 на выставке «Истории настоящего» в Доме губернатора в Воронеже (выставка была приурочена к столетию Октябрьской революции, но несколько запоздала). «Контрреволюшн» Ани Курбатовой отсылает как раз не к какому-то моменту истории, а к настоящему, которое словно бы выброшено из истории — не к революции, а к её отсутствию, к пустоте, которая её замещает. «Контрреволюшн» это выражение Zeitgeist, «духа времени» — поскольку мы живём в мрачное время реакции, ребятки (да, да, спасибо, кто этого не знает). Однако «контрреволюшн» это не только общее место-провал а-исторического настоящего, но и «повседневная практика», лично-политическая травма: любому или любой, кто здесь и сейчас желает чего-то большего, знакомо это неприятное ощущение бессилия.

Выставка в ДК довольно компактна, при этом первым делом обращает на себя внимание общая нуарная или даже траурная атмосфера: лёгкие прозрачные чёрные флаги-саваны вдоль стены, похоронная бархатная обивка скамеек. Общее место реакции это траур по революции: подобно «природе» романтиков, скорбевших по её утрате, революция проявляется для нас сейчас через своё отсутствие, как мёртвый бог негативной теологии. Кажется, мы и сами готовы принять её только как уже утраченную, находясь на расстоянии и ради безопасности убив её дважды. Вычитание революции даёт нам её абстракцию, некий протест вообще, ни к чему толком уже не относящийся (чем, говорят, тоталитарнее режим, тем абстрактнее искусство). В Беларуси в 2014 во время съёмок пропагандистского фильма «Авель», выставляющего в нужном свете волнения 2010 года, КГБ не разрешило использовать ни один реальный оппозиционный лозунг, согласовав только абстрактное «Мы против» и «Что-то не так».

Аня Курбатова, из серии «Контрреволюшн экшн», предоставлено художницей

В проекте Ани Курбатовой контрреволюционная абстракция являет себя в череде лишённых лица фигур. Вот, например, серия шестиугольных миниатюр с абстрактными участниками абстрактного протеста, в том числе с абстрактным пустым (чёрным) знаменем в руках. Или же диптих в иронической золочёной раме, на одной из частей которого человек-без-лица клеит плакат на стену, на другой — человек-без-лица держит плакат в руках, при этом плакат — это пустой белый лист (являются ли эти плакаты одним и тем же плакатом? являются ли эти люди-без-лица людьми без одного и того же лица?). Вот баррикада в дыму или тумане, на котором отчётливо проступают ровные чёрные дыры вместо лиц (притом что сами тела условных «экстремистов» едва различимы). А вот безличие выражается уже в другой технике — вышивке: лицо условного «панка» оказывается сплошь зашито. А вот анонимная чёрная масса с анонимными чёрными знамёнами заполняет Дворцовую площадь, заново включая безвременье настоящего в исторический контекст. Ещё одна мини-серия в рамках общего ветвления безликости — портреты женщин из условного «революционного» прошлого (XIX — начало XX века), лица которых закрыты гладкими чёрными овалами. Вот четверо «космонавтов» взяли женщину — будто вот-вот изнасилуют. Её розовое тело нарочито контрастирует с чёрным, выбиваясь из общего нуарного ряда (чуть ли не единственное цветовое пятно в этой хромофобной среде). Лицо женщины, впрочем, также закрашено чёрным. В конце концов, безликое ничто находит и своё пластическое выражение в маленьких скульптурных объектах — двух чёрных головах, на одну из которых надета чёрная балаклава, скрывающая лицо, которого нет, а в другую вместо лица вставлено зеркало (рано или поздно это отождествление дыры и зеркала должно было произойти).

1 · 2

Аня Курбатова, экспозиция «Контрреволюшн экшн» в ДК Розы, фото предоставлено художницей

Что означает эта безликость? Первым делом думаешь об отсутствии политической определённости — не то все эти безликие «левые», не то «правые», не то у них «нейтральная» или вообще какая-нибудь монструозная «лево-правая» (т.е. на деле правая) самоидентификация. Во многом эта политическая дезориентация также являет собой выражение Zeitgeist, «духа» а-исторического настоящего. Вместе с тем, неотвязный кошмар неидентифицируемого «радикала» или «экстремиста» и связанная с ним неопределённая возможность бунта есть характерный фантазм самого же реакционного режима. Причём настолько, что режим постоянно будет нуждаться в воспроизводстве этого фантазма, за неимением реальных террористов сочиняя их и производя за них всю работу, однако при этом в случае реального теракта оказываясь застигнутым врасплох — словно, несмотря на все предосторожности, совершить теракт оказывается тут так же просто, как, например, унести среди бела дня картину с видами Крыма из Третьяковской галереи.

Но безликие — это также и неидентифицируемые «любые». Чудовищный гибрид «лево-правого», эта греза из 90-х, окончательно дискредитировавшая себя в 10-е (НБП, «Другая Россия» и т. п.) — пожалуй, всё это время лишь маскировала другую, намного более радикальную возможность некалькулируемой и неидентифицируемой силы, которую как раз и можно обозначить как «народ». Словно бы это сама пустота вдруг сгущалась и становилась «народом».

И ещё, когда смотришь на эти чёрные на чёрном фигуры, думаешь о двух других сторонах их безличия. Чаще всего их безликость означает прикрытое, вычеркнутое или стёртое лицо, след лица — намёк на то, что лицо здесь всё ещё есть, или, по крайней мере, было. Но время от времени сквозь черноту этих покровов или провалов о себе заявляет кое-что другое — то обстоятельство, что лица здесь и не было вовсе. Этот момент отсылает к фундаментальной безликости онтологической стихии или голого существования. Вернее, здесь важно как раз это колебание и эта неопределённость между возможностью лица и его полным отсутствием: это и не просто сгустки тёмной материи, но уже и не совсем люди. В этой близости не-человеческого как раз и состоит тревога и беспокойство контрреволюции.

Аня Курбатова, из серии «Контрреволюшн экшн», предоставлено художницей

Продолжением абстракции, ветвлением в сторону от безличия становятся тексты. Вот, например, кусок мрамора с надписью «дальше тише» (являющей собой будто бы своеобразное сжатие формулы «тише едешь — дальше будешь»). Вот 4 текста чёрным по чёрному — словарные статьи «смирение», «молчание», «малодушие» и «бездействие». В самом углу (т.е. в центре экспозиции) лежит несколько альбомов, обёрнутых похоронным бархатом,  с пустыми, серыми или чёрными страницами. Но вот один — с пораженческими пословицами о смирении, страхе и осторожности. Пресловутая «народная мудрость» — или, скорее, «метанародная», поскольку этот «народ» не имеет никакого отношения к тому неидентифицируемому «народу», о котором говорилось выше. Приведём несколько примеров таких изречений, они прекрасны: «Страх придаёт крылья»; «Контроль — помощник мой и твой»; «Ползком, где низко, тишком, где склизко»; «Кто терпит, того не побеждают»; «Горшок, за которым наблюдают, никогда не кипит»; «Наше дело — сторона»; «Опасенье — половина спасенья»; «В ком есть страх, в том есть и бог».

Аня Курбатова, из серии «Контрреволюшн экшн», предоставлено художницей

Реакция научает смирению. Суть религиозного смирения — готовность принять то, что превосходит понимание — в том числе то, что кажется нелепым, алогичным, абсурдным — иррациональную волю большого Другого. Контрреволюция связана с чем-то вроде тёмного дзена, приучающего к обескураживающим парадоксам и смиряющего с противоречиями. Всё заполняет уже не сияющая, но чёрная пустота, во всём — прикосновение «самого холодного из чудовищ» (так Ницше называл государство). Чёрная пустота веет из зияния на месте лозунгов или лиц «экстремистов», и вообще — дыхание мёртвых шевелит наши волосы (разумеется, сам характерный для нашего а-исторического настоящего повальный интерес к «тёмному» в философии напрямую связан с «неореакцией» — которая, впрочем, никогда не бывает полностью «нео-»). Вот тьма вдруг сгущается и становится чёрной говорящей головой, мегафоном, густыми чёрными словами — сплошными знаками без различий, сплошными согласными (срв. обилие согласных в самом выражении «контрреволюшн экшн»). Но вот тьма становится полицейскими, каплевидными сгустками шлемов, амуницией, маскирующей отсутствие «человеческого». Анонимная тьма амбивалентна и нестабильна, вряд ли она может кому-то или чему-то служить — даже реакции.

Как бы там ни было, выставка производит терапевтический эффект. Чтобы что-то начать в этом затянувшемся безвременьи, нужно признать «горькую правду»: самое революционное, что может сейчас сделать художница или художник, исчерпывается выражением «контрреволюшн экшен». И вот уже несколько лет (сколько это безвременье длится?) политически ангажированное искусство в России занимается преимущественно этим (фиксация туши Петра Павленского, экспонирование пыточного тела Катрин Ненашевой, родинский «Увы-парад» и т. д.).

1 · 3

Аня Курбатова, экспозиция «Контрреволюшн экшн» в ДК Розы, фото предоставлено художницей

Отметим также звуковое оформление выставки, оно тоже вызывает тревожное чувство: сквозь фоновый радиошум внезапно прорываются искажённые помехами хвосты и остатки песен о революции (или, по крайней мере, композиций, содержащих в названии слово «революция). «Тёмный дзен» подобен шуму, заглушающему «голоса революции». Впрочем, если вслушиваться в него, то шум не то, чтобы их заглушает — эти голоса звучат изнутри шума, а шум звучит через них. Шум и есть «музыка революции», а «музыка революции» это шум.

P. S. Выставка в ДК Розы не является завершением проекта «Контрреволюшн экшн», другим его выражением должно стать свободное распространение составляющих его образов. Художница намеревается разослать тираж контрреволюционных постеров по почте тем, кому это будет нужно — следите за новостями.

Понравилось?
Прижги!