· культура · ревью · аналитика · петербург · искусство · вовлеченность · активизм 

«Уберем руки от влагалища культуры» или как сегодня политизировать хип-хоп. Интервью с ТЕХНО-ПОЭЗИЕЙ

фото: Мария Дмитриева

Катя Иванова: Итак, как пишет Рома в статье для Транслита, ТЕХНО-ПОЭЗИЯ появилась в 2012 году?

Антон Командиров: Первый альбом, да, в 2012 году.

Роман Осминкин: Эта статья закрывает первый период, до прихода Марины Шамовой — мы вместе первый раз выступали в сентябре 2017-го в «Открытом пространстве», а статья вышла в ноябре 2017 года к 100-летию Октябрьской революции и стала своеобразным подведением итогов предыдущей 5-летки ТЕХНО-ПОЭЗИИ. Я там такую мифологию выстроил от третьего лица, что ТЕХНО-ПОЭЗИЯ появилась после ареста Pussy Riot, когда мы написали и впервые исполнили в знак солидарности с девушками песню «Иисус спасает, Патриарх карает».

К.И.: Тогда же и название появилось?

А.К.: Ну, в 2011-м, может.

Р.О.: Мы дитя хипстерской политизации 2011–2012 годов, которая закончилась 6 мая 2012 года разгоном Болотной и делом Pussy Riot. После этого массовые протесты ушли с площадей и началась эпоха затяжной реакции. Арсений Жиляев тогда озаглавил свою статью про нас по моей спонтанной фразе, брошенной в зал на одном из активистских концертов: «критический поп». Сейчас я подумал, что это как критический эстетизм Стивена Шавиро: мы слушаем что-то, а оно возвращает нам какие-то отзвуки несбывшегося, то есть, оказывается, можно делать веселую попсовую музыку, и она не будет просто развлекать и отуплять, а будет заражать, нести в себе некий критический импульс — политизировать людей. Однако против консервативного поворота и национал-патриотической машины любой критический поп бессилен, если он не подкреплен массовой контр-политизацией.

К.И.: Расскажите подробнее, как началась коллаборация с Мариной?

А.К.: Вот я, кстати, тут вспоминал, как же она началась? Как это произошло? У меня все как в тумане.

Марина Шамова: Ну, как Рома сказал, первое совместное выступление было в «Открытом пространстве» — это был концерт в поддержку Али Феруза. Но первые взаимодействия, наверное, случились во время съемок «Ориентации по сапатизму»1. У моего персонажа — крота — была песенка «идентичностью трясет, ай да кротик, ай да крот», вот она Роме понравилась. Я почему-то этот момент запомнила. И тогда же я написала песню «Борщевик» и сделала клип.

Р.О.: Да, Марину я услышал первый раз, когда она читала свой по-хорошему сумасшедший рэп про «Борщевик», я понял, что это такой нетипичный и близкий нам текст.

К.И.: А на концерте в поддержку Али Феруза Марина выступала уже в составе ТЕХНО-ПОЭЗИИ?

А.К.: Нет, Марина сопротивлялась сначала вливанию в коллектив.

М.Ш.: Это потому что сложно… Вы же давно работаете вместе… мне потребовалось время, для того чтобы почувствовать себя частью коллектива, надежность в этом во всем.

Р.О.: Это и хорошо. Никакого слияния и не должно быть. Мы и сейчас в зависимости от разных концертов, выступлений, добавляем, например: ТЕХНО-ПОЭЗИЯ и Марина Шамова, или вот Даша Че к нам присоединился в последней работе. Настя к нам в этом году присоединилась как медиа-художник и очень дополнила — мы теперь мультимедийно работаем. Коллектив и должен состоять из таких сингулярных единиц, каждая из которых что-то привносит, но не растворяется в едином.

М.Ш.: Да, не сливаться и быть вместе.

Р.О.: Сегодня это называется «коллективность-в-разделении». В современном танце тоже коллективность так осмысляется — не какое-то симбиотическое, органическое, общее тело, а «слабые» взаимосвязи разных тел, вступающих в соприкосновение, в контакты разной степени близости.

М.Ш.: Я вот у Насти хотела спросить: до того, как ты включилась как видео-художница, ты же вроде тоже в выступлениях ТЕХНО-ПОЭЗИИ принимала участие?

Анастасия Вепрева: Нет, мы вместе участвовали в постановке пьес «ередового удожества». Там было больше перформативных историй — всегда был сценарий вместе с музыкой Антона и песнями Ромы. А ТЕХНО-ПОЭЗИИ я только пару раз помогала с видео-переводами на зарубежных концертах, чтобы как-то снять языковой барьер. Но тогда я еще не умела их синхронизировать, никто не попадал в текст, и все постоянно разваливалось, хотя было терпимо на фоне какого-нибудь тематического видео. И вот только недавно я научилась это делать (смеется), как раз перед тем, как ты сама меня попросила поассистировать с видео для выступления в Берлине. Оказалось, что это прикольно.

1 · 3

Kyiv poetryweek. Фото: Даша Гоффман

К.И.:  [к Р.О.] Вот в той статье ты писал, что за 5 лет существования вы прошли несколько этапов, когда вы по-разному думали о том, чем вы занимаетесь, кто ваш зритель. И мне интересно как-то определить этот этап с приходом Марины. Почему показалось, что эта коллаборация — это то, что нужно для продолжения?

Р.О.: Мне кажется, это было взаимное притяжение некое. Марина очень органично вписалась в своей гендерно-флюидной телесности. Я всегда стремился разнообразить голоса и делать разные коллаборации — с Аней Терешкиной, Ксюшей Ермошиной, например. Делали в том числе пьесы, но это все были такие разовые вещи. А Марина просто активно подключилась и сама начала писать тексты — и добавила кроме нашей условно классово-политической повестки еще и гендерную, а это сегодня такая передовая кромка классовой, потому что класс размыт, а гендер как раз сложно сегодня размыть. Гендер кричит о своей исключенности, угнетенности. В российском законодательстве даже понятия такого как гендер нет, а есть только мужчины и женщины. Поэтому, мне кажется, тексты Марины читаются и звучат более злободневно и радикально по сравнению с моими. Настоящий политический хип-хоп — это тот, что пишет Марина в нашем новом альбоме. Он еще и бросает вызов насквозь маскулинному дискурсу как бы низового русского рэпа, который на самом деле является некритичной машиной по перевариванию всех патриархатных и сексистских социальных клише и языковых норм. Гетто, из которого рождается рэп, это не только депрессивные спальные районы, но и гетто гендерного исключения.

М.Ш.: Еще хотела сказать, я до этого не говорила, что до того, как поступила в Школу Вовлеченного искусства слушала тексты Ромы и музыку ТЕХНО-ПОЭЗИИ, и прямо это единственное из того, что я могла слушать, из того, что знала. То есть я фанатка, конечно… Какое-то внутреннее соответствие и одновременно несоответствие, что ли, чувствовалось.

Р.О.: Да, мне кажется, это случилось так органично, потому что Марина и раньше рэп исполняла, писала еще в детстве. И [к М.Ш.] квир-хип-хоп тренинги твои сегодня, это же тоже какая-то твоя практика, которую ты давно ведешь.

М.Ш.: У меня был дуэт с музыканткой YougaSlava, мы выступали в лесби-клубе INFINITY в 2012 году, наверное. Затем, после четырех лет почти полного отсутствия практики написания текстов, уже когда я училась в ШВИЧД, появилась необходимость в социально-политической рефлексии, что состоялось для меня через рэп.

К.И.: Ты так долго ничего не писала?

М.Ш.: Да, первая после этого песня — это «Квир-грибница». Ее я еще в Школе написала, она  была связана с повесткой группы н и и ч е г о д е л а т ь, потом «Борщевик». И это было такое нахождение нового смысла — о чем и зачем вообще писать… Раньше мои тексты  были связаны с переживанием идентичности, трудным периодом coming out как лесбиянки, как небинарной персоны, такая… попытка найти слова. Впрочем, сейчас мало что изменилось… разве что я знаю больше слов.

Р.О.: [к М.Ш.] Еще важно, что по музыкальной части сложилось совпадение твоих текстов с тем, что делает Антон. То есть для тебя ТЕХНО-ПОЭЗИЯ становится некой рамкой, стимулом начать более активно писать и исполнять. Но если бы это музыкально не совпадало, было бы как-то оторвано от материала, то ничего бы, может, не получилось.

К.И.: Антон, а как на твой взгляд, что-то изменилось музыкально с приходом Марины?

А.К.: (думает) Не знаю, дело в том, что я долго играл просто на гитаре всякий инди-рок, а вот этим стал заниматься как бы не всерьез немножко, а потом оказалось, что все наоборот, что до этого я занимался чем-то таким не всерьез. Просто мы же используем разные стилистики и разные звуки, и это такое облако синтезаторов, ритмов и так далее, поэтому, в принципе, для меня ничего не изменилось. У нас нет четкого разделения: «Это не наше, так мы делать не будем».

К.И.: Рома писал в тексте для Транслита, что ТЕХНО-ПОЭЗИЯ — это профанация поэзии и профанация музыки, это до сих пор так?

А.К.: Я думаю, да. Даже в каких-то серьезных композициях. Вот, например, «Влагалище культуры»: с одной стороны, это манифест, а, с другой, — это и игра в манифест. Я тут ребятам на днях скидывал, мне приятель написал такое сообщение: «Уберем руки от влагалища культуры? На этом я перестану с тобой общаться. Надеюсь, от этого никто не пострадает». (все смеются)

Съемки клипа «Уберем руки от влагалища культуры». Фото: Анастасия Вепрева

Р.О.: Да, тут два разных метода — у Марины и у меня. У Марины, действительно, каждый трек — это манифест, он, конечно, может быть не такой радикальный от первого лица, но он всегда выражает некую позицию — себя как гендер-флюидной персоны или борющейся активистки. А мои тексты как бы всегда сохраняют эту постконцептуальную, ироничную и прочую дистанцию, поэтому многие и говорят, что это профанация, и в чем-то правы. И я не могу писать от первого лица такие наивные и экзистенциальные треки, а даже если напишу, это будет какой-то подменой или хорошей миной при плохой игре. Но это не значит, что постконцептуальная дистанция запрещает вовлеченное высказывание, нет, просто это высказывание всякий раз пересобирает своего субъекта, пересматривает основания своей речи и границы власти дискурса, который задействует. А Маринины треки действительно заражают и вдохновляют на какие-то действия, хочется реально убрать руки от того, что тебя попросили не трогать, или преодолеть стоп-слова, которые сегодня исключены из нашей публичной социокультурной повестки. И, мне кажется, это хорошее такое различие. Потому что если бы ТЕХНО-ПОЭЗИЯ оставалась только таким постироничным постконцептуальным проектом, то она давно бы уже превратилась в пародию на саму себя или в самопожирающую машину иронии. Но сейчас наш новый альбом благодаря Марине станет, как мне хотелось бы думать, поиском в том числе и перформативного баланса между прямой действенностью и границами эстетической формы как таковой. И альбом может стать самым таким… не хочу давать определения…

К.И.: Особенным?

Р.О.:…крутым, честным, политическим — по-настоящему, потому что сегодня политическое поле и так сужено донельзя, дистанцироваться дальше некуда уже. Ирония превращается в такую бесконечную горькую самоиронию и отравляет нас… Ну я сейчас как начну… (улыбается). Давайте поговорим о клипе, может быть?

К.И.: Да, давайте про клип поговорим, но сначала еще про песню…

М.Ш.: Вообще, это единственная песня, в которой метафора на метафоре. Началась она с какого-то вечера в Школе Вовлеченного Искусства, когда я попросила написать тридцать, или сколько там было, участниц курса слова, которые им важны, которые им сейчас хотелось бы услышать. И я их как-то сочетала, добавляла что-то, и это была очень длинная такая песня, а потом я ее полгода редактировала и получился вот этот текст.

А.К.: Поэтому он такой сложный.

М.Ш.: Но, если быть честной, я тут начала анализировать, там сплошные сексуальные метафоры получились… (смеется).

К.И.: Ну и клип получился такой сексуализированный, да?

М.Ш.: Вот по этому поводу давайте у Насти спросим?

А.В.: Вообще, идея была достаточно абсурдная — долго думали, как сделать клип, и хотелось сделать его каким-то необычным. Были и раньше эксперименты — снимали, например, Антона с кошкой — было очень весело. А здесь мы решили выбрать вертикальный формат, специально под смартфончик, и чтобы не быть как большинство клипов, которые сейчас все шире и уже, как в кино. С другой стороны, такой формат говорит о глубине. И в этом смысле, глубина и тема «влагалища» — одно другого просит. И цветовую стилистику мы выбрали модную, немного усугубив, сделав темнее — в каком-то смысле это буквализация метафоры «влагалища». А почему он получился такой сексуализированный — просто я при монтаже выбирала самые классные моменты.

М.Ш.: (вопрос ко всем) А чего, вы думаете, он сексуализированный?

А.В.: Ну там местами Антон прямо вообще…

Р.О.: Но это же тоже сексуализация, но милитантная, негативная.

А.В.: Она ироническая.

Р.О.: Не сексуализация в смысле продажи тела, когда тело расчленено на части, которые легко пустить в продажу, а здесь как бы тело наоборот — недоступно. Здесь сексуализация в плане — это наши тела, мы не дадим их расчленить на сексуализированные объекты, но мы и не будем их скрывать, они у нас есть, они могут быть ненормативными, сексуальными, асексуальными, но они не про вашу честь.

А.В.: И важно было то, как Марина работала со всеми участниками во время съемок, что там не было никаких специальных навязанных движений, все это из себя вытаскивали. Собственно, именно поэтому все комфортно там себя чувствуют в своей телесности и в своей сексуальности.

К.И.: Когда я говорю про сексуализированность, я имею в виду, что какая-то заряженность желанием там есть.

М.Ш.: Я бы сказала так: этот клип создает условия, при которых возможна сексуализация гендер-квир образа, субъекта ЛГБТК сообщества, то есть тут сексуализация как способ адаптации гетеронормативного общества к гендерфлюидности, андрогинности. Наше состояние присутствия в клипе я бы скорее описала как телесное, а значит, социально-политическое, и потому сексуальное.

К.И.: А вот хейтерские комментарии, которые появились, вы на них рассчитывали?

А.К.: Это же самое вкусное!

М.Ш.: Эти комментарии отражают проблему, что вот да — «непонятная» внешность, какой-то оголенный живот, кое-как заклеенные соски — и тут проблема именно в представлении патриархального общества о том, каким образом женщина, то есть любая персона с женской социализацией, должна быть репрезентирована. Хейтерский комментарий был о «дряблости живота бабского», а почему дряблость — это оценка? Потому что мы находимся в этой ситуации, когда существуют стандарты того, каким образом наши тела должны себя показывать, насколько мы должны быть идеальны относительно конкретных стандартов.

А.В.: Как раз это важный показатель того, что видео пошло в народ. Оно вышло за пределы тусовки, в которой мы все время оказываемся замкнуты и говорим со своими о своем и все нас понимают. А самое важное как раз эти границы немножко раздвинуть и попытаться посмотреть, как это работает с другими, невовлеченными в это людьми. Ну, вот так и работает.

М.Ш.: Ну и вопросы цензуры, само слово «влагалище», я уже даже забываю, насколько просто называние может быть действием.

К.И.: У меня, кстати, эта песня ассоциируется с песней «Аркадий Коц» «На кого вы работаете, деятели культуры»…

Р.О.: Да, это можно сказать ее гендерная инкарнация. У «Аркадия Коца» — классовая повестка. Они обращаются всегда к пролетариату в широком смысле — к наемным работникам, среди которых деятели культуры по-прежнему забывают, что они не так независимы, как им ввиду свободного и творческого характера их труда, представляется. А здесь такой манифест более гендерно-милитантный. Мы как бы говорим: «Уберите-ка руки от влагалища культуры», — это новая, сегодняшняя версия «На кого вы работаете деятели культуры?» в виде уже не вопроса, а императива.

А.В.: Да, тут уже идет прямое требование, если там еще такое вопрошание, призвание к размышлению, то тут уже: руки прочь!

К.И.: Если это обращение, то к кому оно обращено сегодня? К тем же деятелям культуры или к власти, которая ими манипулирует, или к людям вообще?

М.Ш.: Ну, к институтам патриархата, не знаю, к себе, может быть, в чем-то. Я бы это сравнила, если можно так объяснить для понятности, с тем, что называют внутренней гомо-, транс-, бифобией, когда я не могу говорить о своей партнерше или о гендере где-то на работе, в кругу семьи, почему-то… Тут я ни в коем случае не хочу обобщить, бывают разные и, к сожалению, сложные ситуации насилия на почве ненависти и связанная с ними необходимость в безопасности. Или отрицание аспектов социализации — типа «при чем тут моя ориентация, гендер и моя работа» или «при чем тут мой гендер, я танцовщица». Извините, но я настаиваю: чтобы танцевать, нужно где-то быть, чтобы сходить в туалет в России персоне, говорящей о себе «они», придется выбрать, в «м» или «ж»,  язык гендерно детерминирован. Феминитивы, отсутствие бинарных окончаний. Подчеркивания, звездочки для того и делаются, чтобы язык стал гендерно-нейтральным, потому что сейчас структура языка ориентирована на мужской субъект.

Р.О.: Кстати, надо рэпчик написать про феминитивы — у нас его нет, а эта тема очень острая и для языка весьма актуальная. Мы же поднимаем актуальные темы. Культура противопоставлена природе как что-то искусственное, оторванное, огороженное от природы, культура — все, что не природа. Когда мы берем «влагалище культуры», мы, получается, сталкиваем природное и культурное и пытаемся эту бинарность преодолеть.

К.И.: А если шире — про слушателя и зрителя, для кого сегодня эти песни, как вам кажется? И клипы и песни?

М.Ш.: Да, я вот тут смотрела клип и думала, для кого же это? Для подростков?

Р.О.: Ну, когда я смотрю этот клип, я чувствую себя подростком, вспоминаю свои 90-е. Его сравнивали с эстетикой 90-х — он короткий, бесшабашный, демократичный, можно смотреть со смартфончика в метро. То есть цель тут не привносить глобальных смыслов, а чтобы люди могли смотреть, где угодно, и заражаться вот этой милитантной эстетикой ненормативного тела и речи.

М.Ш.: Ну это такой поп-клип.

Р.О.: Но тешить себя иллюзией, что это на широкую аудиторию сработает, тоже не стоит.

К.И.: Я имею в виду как раз, насколько широкой аудитории вам бы хотелось?

Р.О.: Хочется, чтобы подростки, тинейджеры и молодежь заражались, потому что у меня уже нет веры в мое поколение, а в поколение 18-20-летних еще есть, ну и на более младших хотелось бы распространить, но к сожалению, по законам нашей Российской Федерации — это уголовно наказуемо, но можно по-разному обходить это: «Уберем руки от (издает высокий звук) культуры».

К.И.: У меня всегда было такое ощущение, что ТЕХНО-ПОЭЗИЯ — это в первую очередь группа для активистов, наверное, что-то такое поддерживающее, вооружившись чем, ты можешь вообще как-то существовать. Но и  активизм за последние годы изменился, так что в какой степени это справедливо на сегодняшний день, и вообще справедливо ли?

Р.О.: Все стало намного хуже, жестче, и законы все с 2012 года ужесточились… Вот Марина была на Прайде летом и получила огромной штраф, а в 2012 году мы наши песни могли исполнять на Оккупай Абай, на митингах…

А.К.: На Марсовом поле…

Р.О.: Да, без страха и упрека. Там несколько сотен, допустим, аудитория была, и они их слушали, сегодня такое представить невозможно.

М.Ш.: Но это был ЛГБТК Прайд. Понятно, что 8 марта, на согласованном митинге, все может быть окей.

Р.О.: Да, очень важно, что Марина продолжает выступать на политических митингах.

К.И.: Митинг против домашнего насилия, ты же тоже там выступала.

М.Ш.: Да, выступала. То есть, я могу спеть: «Я развею радужный флаг, полисмен, забери меня в автозак», когда рядом стоит полицейский, если митинг согласован, как в случае с митингом 8 марта 2019 «Феминизм для каждой*», организованным Восьмой инициативной группой, участницей которой я тоже являюсь. Это тот случай, когда фем- и ЛГБТ-сообщество объединяются для того, чтобы заявить об общих правах. И наличие ЛГБТ-повестки не становится причиной неразрешимых конфликтов между сообществами, хотя в этот раз не обошлось без трансфобии.

Р.О.: Политизация рэпа — это, мне кажется, самое важное для ТЕХНО-ПОЭЗИИ сегодня, в том смысле, чтобы хоть немного реапроприировать хип-хоп и рэп из этой монетизированной культуриндустрии обратно, откуда он собственно и вышел — низового голоса недовольных меньшинств и непредставленных, лишенных голоса, социальных, гендерных, этнических, религиозных групп.

М.Ш.: Если смотреть этот новый документальный фильм о рэпе в России, где показано 150 представителей хип-хопа, то можно понять, что хип-хоп — это мир мужчин, а именно — белых цисгендерных мужчин, где история хип-хопа описана в двух словах «заморская культура». Где женщины показаны в двух кадрах: в одном она убегает в слезах с батла, в другом — дает комментарий про фашизм. Ну и закадровый голос — то есть женщины выступают как такой бэк-вокал, или что-то подпеть в припеве.

Р.О.: Расскажи лучше про свои ориентиры. Вот мы знаем сейчас есть такая украинская рэп-исполнительница Alyona Alyona, у нее замечательные тоже такие феминистские тексты — хип-хоп на украинской мове. На западе, конечно, есть разный феминистский рэп.

М.Ш.: Ну на западе понятно… Ориентиры? Я наверное не могу, у меня нет…

А.К.: Я могу: Princess Nokia, Noname. Больше не могу. Но это рэперки очень классные.

М.Ш.:  Ну в целом, мои ориентиры — это представитель_ницы непривилегированных групп —  ЛГБТ, квир- и фемперсоны, кто политизируют рэп.

К.И.: А какой реакции вы ждете от своих слушателей, какого отклика?

А.К.: Когда мы выступали в Киеве год назад, пришли люди — большинство мы видели первый раз — и они все знали тексты наизусть. У меня был шок. То есть эти люди видели нас на youtube, слушали, и вот ты приходишь, а они подпевают.

Р.О.: Это был френдли-фестиваль актуальных поэтических практик, поэтому логично было ждать наших симпатизантов. Я считаю, в сегодняшнем мире новых медиа, сложно какую-то реакцию зрительскую предсказывать. Идеальное представление — когда люди следуют призывам манифестов в жизни и борьбе. Идти и производить освободительную политику. Но это так не работает. Поэтому, действительно, это скорее поддержка, заражение некое. Я против дидактики, вот у группы «Аркадий Коц» хорошие песни — они во многом описывают историческую ситуацию классовой борьбы, следуют традиционной линии политической музыки, но при этом в них заложен еще эффект виральности, заразительности, чтобы это стимулировало на аффективном уровне. Мы все в этом во многом только в начале пути.

М.Ш.: Я бы добавила про мои опасения. Например, песня «Gender will die» может спровоцировать гомофобию или вызвать непонимание со стороны фем- и транс-сообществ. Существует полиция внутри социальной группы, я как бы не могу петь «гендер — это фикция», потому что в случае с транс- и феминистской проблематикой, нет, пока еще гендер  — это не фикция. В смысле, надо объяснять свою позицию, а текст не дает возможности пояснить все, ладно… впрочем, это и не нужно.  Или «влагалище» — это не про определенный вид гениталий, скорее — давайте освободим наши тела от стигматизации. То есть присутствует такая некомфорность текста.

Р.О.: Да, какие-то у нас очень текстоцентричные анализы получаются, а мы же, блин, перформанс-кооператив, очень важно тело, исполнение, контексты: полицейский участок, митинг, а сейчас мы будем скоро на конференции выступать — вот эта игра с рамками академического дискурса, потому что мы выступаем в неконвенциональных в основном местах, то есть концерты в настоящем концертном клубе мы даем редко. И что касается вовлечения, то теперь благодаря видео и клипам можно работать, действительно, на таком многомерном уровне мультимедийного синтетического воздействия, согласно веяниям времени. Конечно, живая телесность, которую Марина привнесла очень важна, потому что я очень зажат был, у меня были отрывочные только занятия по контемпорари дэнс. (Марине от этого очень смешно). Сейчас мы движемся в общую такую телесность, в сторону тренингов, каких-то практик, пытаемся создавать вовлечение буквально на уровне всей нашей субъективности внутри конкретных пространств. Мне кажется, в эту сторону энвайроментов интересно двигаться. Марина проводит тренинги, где люди пишут в режиме импровизации прямо тексты и тут же их исполняют, да?

М.Ш.: Это то же, о чем писал Антон в последнем нашем микро-интервью, что хип-хоп — он доступен, что этот формат доступен для каждой. Да и современный танец не избавляет от зажатости.

Р.О.: Да, он демократичен. Можно возразить, что не все могут попадать в ритм, но хип-хоп, он же разный, некоторый вообще не требует попадания в ритм.

А.К.: И дикция даже не нужна.

М.Ш.: Ну если работать с Антоном, то попадать в ритм нужно.

Р.О.: И даже более того, самые популярные рэперы — косноязычные, которых не слышно, Хаски, например.

А.К.: Не, у Хаски еще более или менее, я там примерно 30% не понимаю. Вот Boulevard Depo я послушал, я там процентов 50 не понял текста. Там еще очень тихо (переходит на шепот) че-то там, че-то там, че-то там рассказывает.

К.И.: То есть усиление перформативности, это усиление вовлечения, в первую очередь?

Р.О.: Я представляю такой большой зал, где все начали бы вдруг вместе сочинять и по очереди исполнять. Как в таких гетто-районах подростки или рабочие становились в круг и друг с другом читали рэп. Они там, правда, хейтерились, баттлились, а тут, чтобы люди читали и получали чистое удовольствие, ну и двигались так же вместе.

А.В.: Мы же уже делали феминистский рэп-баттл.

Р.О.: Да, феминистский рэп-батл без хейтерства и сексизма на Дворцовой площади по роману «Что делать». Это была батл-пьеса, и Марина в ней тоже участвовала. Там у нас было как раз преодоление батла как битвы и переведение его в некое словесное состязание позиций, столкновение разных голосов и мнений, но без взаимного желания…

А.К.: Оскорбить. Ну батл же — это изначально просто оскорбление и все.

Р.О.: Не сглаживание противоречий, а их обнаружение, но не на языке ненависти и насилия, а на каком-то другом языке, поиск нетоксичной коммуникации, а не отказ от нее вообще. Поиск языка тут важен, (к Марине) и у тебя тоже, потому что все твои треки — это новый язык, язык выражения своей позиции.

М.Ш.: Да, предложение практики квир-хип-хопа в сочетании с написанием текста — это для меня как раз такое развитие практики понимания, как именно я пишу, попытка осмыслить метод через практику. И также это «расшаривание» — ты одновременно пишешь, делишься и хочешь вовлечь, показываешь доступность. Например, в последний раз мы говорили о возможности выступлений на следующем Прайде, чтобы люди, которым это интересно, могли взять эту форму высказывания, которая может сильно работать, и использовать ее на митингах, или в других каких-то пространствах.

Митинг 8 марта 2019 г. Фото: Елена Лукьянова

К.И.: А вы представляете себе большую популярность ТЕХНО-ПОЭЗИИ, или это невозможно вообще?

М.Ш.: Я хочу, чтобы это вышло на поп-уровень, но осталось нашим, то есть осталось радикальным, проблематизирующим, и в то же время доступным.

А.К.: Про уровень популярности я хотел добавить, что сейчас такое невозможно: что мы одновременно становимся очень популярны, и нам все это можно.

Р.О.: Нет, понятно, что это парадоксально, потому что песни Марины в сегодняшней России вряд ли могут стать широко востребованы, к сожалению. Они могут в Скандинавии или в Нью-Йорке быть популярными, они уже кстати переведены на английский.

К.И.: Но это все равно, все-таки песни для России, в первую очередь.

М.Ш.: Да, конечно. И, к сожалению, чтобы играть или высказываться, нужно еще и создавать безопасное пространство и брать на себя за это ответственность.

Р.О.: Да, очень важно, что Марина сказала. Нет перехода из своего телесного, индивидуального уровня на политический. Нет институтов представительства, они не развиты, институтов социального участия, гражданского общества. ТЕХНО-ПОЭЗИЯ или «Аркадий Коц», другие активистские группы отчасти паллиативно заполняют эту нишу, пустоту отсутствия этих институтов. Но пока не изменится радикально политическая повестка сегодняшняя, понятно, что наша аудитория — несколько тысяч просмотров или прослушиваний в лучшем случае. Но мне нравится позиция Марины, что нужно стоять, где стоим, не утрачивая радикальность, не идя на компромиссы со своей совестью, голосом, телом, речью. Например, если нам скажут: «Уберите из песен все упоминания слова „влагалище“ и вы споете на первом канале, как Монеточка» (поет) «Мама, я не м-м-м, мама, я не м-м-м…»2, то как бы… (все посмеялись).

М.Ш.: Ну, она вполне поет себе это слово.

Р.О.: Да, и «Кровосток» тоже поет. Проводилась лингвистическая экспертиза текстов «Кровостока», и удалось доказать, что это лирический герой у них всех насилует и убивает. В общем, мы воспитываем свою аудиторию, в хорошем смысле — как воспитание революции по Рансьеру, блин, чего я все говорю и говорю.

К.И.: Что еще важного мы не обсудили?

Р.О.: Про искусство еще хотелось поговорить, что всегда хотелось видеть ТЕХНО-ПОЭЗИЮ больше, чем музыкальным коллективом, а именно вот таким мультимедийным перформанс-кооперативом, чтобы заполнять целые пространства, организовывать события.

М.Ш.: Ну, мы развиваемся в эту сторону, у нас уже есть какая-то частота этих перформансов-выступлений, вот мы будем сейчас в «Сдвиге» выступать.

К.И.: О, это достижение, мне кажется…

А.К.: Вторая попытка.

М.Ш.: Да, это важное достижение, потому что первый раз не вышло.

А.К.: Первый раз нас разобрали на части, а я вообще домой пошел.

Р.О.: Я пытался вовлечься, но так как я, как я сказал, телесно не очень дотягиваю до вот этого контекста, то до конца не получилось. Но важно, что ТЕХНО-ПОЭЗИЯ может уже пытаться, или делает даже уже организацию пространства многомерную: телесно, словесно, осмысленно, музыкально и визуально. И если удастся делать такие ситуативные организации пространств, то может они и будут такими утопическими политическими моделями.

М.Ш.: Или вот, в Смольном мы будем выступать.

Р.О.: Да, в Смольном на конференции. Ну конечно реорганизовать пространство академической конференции — это дорогого стоит, не знаю, что получится.

А.К.: Я понял, что ТЕХНО-ПОЭЗИЯ работает как гадалка: тактильный уровень, говорит, и еще там что-то делает.

1 · 3

Конференция«Что такое просвещение в век популизма?» Смольный факультет свободных искусств и наук.

К.И.: Я вот тоже сейчас подумала, что если изначально это была поэзия, которая расширилась в музыку, то сейчас существует сам по себе перформанс как жанр, который все более и более становится популярным, и это такое заражение перформанса вдруг текстом и музыкой, то есть расширение перформанса, с одной стороны, с другой — дальнейшее расширение поэзии в перформативность, еще и захватывающее визуальные медиа — Гезамткунстверк, короче.

А.В.: Да, по этому поводу — на выступлениях меня обычно запихивают в суперзадницу, так как не хватает длины шнура проектора, и не так давно мы вот выступали в «Холи Вотер», и там я сидела практически в баре и наблюдала как реагируют зрители во время выступления. Они какое-то время находятся в полной растерянности — не понимают, что происходит, как-то over дохуя всего для них: и песня, и движения поющих, и текст, который не всегда совпадает со звучанием, и перформанс, еще Антон там тоже что-то делает с музыкой, а у меня идет проекция, — и люди теряются вначале, но потом каждый что-то свое находит, кто-то от видео не отрывается все выступление, кто-то от выступающих, а кто-то вообще головой в ритм крутит и ему весело.

К.И.: Как можно не танцевать?! Мне непонятно.

А.В.: И танцевать, да, могут, каждый себя находит в чем-то, и, мне кажется, это здорово, когда идет расширение медиальное во все стороны. И даже не обязательно пытаться все это ухватить как нечто единое, это изначально существует как сообщество разрозненных, но объединенных одной общей идеей вещей, и что-то тебя точно зацепит.

М.Ш.: Возможно, это еще ненасильственность. С одной стороны вроде бы сильное медиа-вторжение: текст, видео, какие-то предложения вовлечения…

А.К.: Громкая музыка.

М.Ш.:…то есть это может восприниматься как информационное насилие, но за счет вот этой фрагментарности появляется какая-то интерсекциональность, которая освобождает от требования уловить все одновременно. Что и сказала Настя, я просто хотела это проговорить еще раз.

К.И.: А насколько, по-вашему, ТЕХНО-ПОЭЗИЯ вписывается в современное искусство? Для меня это, например, довольно проблематично в том смысле, что современное искусство зачастую воспринимается как нечто элитарное и герметичное, существующее для узкого круга людей.

М.Ш.: Вот когда мы выступали в «Гараже», было непросто, «Гараж» — музейное пространство, и хотя это музей современного искусства, перформанс туда как-то с трудом вписывается. У нас первый раз такое происходило с вовлечением — очень сложно было пойти на контакт, пригласить людей поучаствовать в практиках, но в итоге это тоже удалось.

А.В.: Мне кажется, что ТЕХНО-ПОЭЗИЯ вписывается в современное искусство, по-крайней мере я изнутри современного искусства так это воспринимаю, по линии профанации, отсутствия какого-то мастер-подхода, профессионализации. Совриск только на первый взгляд кажется закрытым, но туда можно легко прийти без опыта и начать конструировать какую-то свою историю. Поэтому для меня ТЕХНО-ПОЭЗИЯ — это в чистом виде современное искусство.

М.Ш.: Я бы добавила еще про номадическую идентичность в искусстве — в плане формы: что мы можем как концерт, можем как перформанс, можем по отдельности проводить воркшопы и лекции.

Р.О.: Да, когда мы говорим о современном искусстве, мы имеем в виду не институцию какую-то или коммерчески востребованный выставочный проект, а как раз этот порог вхождения, потому что само современное искусство сегодня движется в сторону театрализации, перформанса и оживления, и ТЕХНО-ПОЭЗИЯ здесь обретает обоюдное движение. И мы не то что всеядны — не клюем на всякую возможность выступить, а, наоборот, пытаемся оперировать с разными пространствами. В «Гараже» мы пытались людей вовлечь в практики «как петь вместе» — обрести голос, телесность, и это было очень натянуто, происходило со скрипом. Но так или иначе, мы пытались это пространство организовать по-своему. И вот эта работа с контекстами, разными средами, такие сайт-специфик перформансы и ситуации — это позволяет включать ТЕХНО-ПОЭЗИЮ в современное искусство.

М.Ш.: Да, создавать свое пространство и работать с пространством уже которое есть.

А.В.: Переформатировать его под себя.

Р.О.: И в этом смысле, профанация — это хорошо, но многие же реагируют на ТЕХНО-ПОЭЗИЮ как на «Wow! Как классно исполнено, какой крутой танец, текст, музыка!» То есть это профанация всех доступных медиа, но это не профанация самого творческого подхода. Мы не профанируем сам труд — мы много работаем. Профанация скорее рамки, института, дискурса, медиа, но не творческого труда.

М.Ш.: Профанация нормативности.

Выступление ТЕХНО-ПОЭЗИИ в Holy Water Bar. Фото: Полина Назарова.

К.И.: Хочется напоследок еще что-то политическое спросить…

А.К.: Вопрос: что вы скажете Путину, если встретите его?

К.И.: Ха-ха, или Милонову, не знаю даже…

Р.О.: Я понимаю вопрос, и важно как раз избавляться от этого. Я сам был этим болен — всеми этими фигурами большого Другого и власти, когда ты пытаешься какой-то внутренний диалог вести с путиными, милоновыми какими-то. И мне нравится как раз, что Марина в своих текстах и выступлениях эти фигуры больших Других просто закопала заживо и обращается к сообществу или выражает свою позицию. В моих предыдущих текстах слишком много этих фигур власти, и я как будто бы совершаю такой acting out — разыгрываю перед ней свой перформанс. Все эти конструкции больших политических фигур, говорящих голов, фигур власти — они уже сидят в текстах, в обращениях. И мы должны перестать постоянно проецировать, что бы на это сказал Путин или Милонов, мы не для них пишем и выступаем.

М.Ш.: Да, для меня это сейчас стало как-то понятно, что это обращение к нам самим — надо что-то делать, «уберем руки…» и вот это все. Мы можем объединяться, можем быть вместе, можем высказываться, друг друга поддерживать, развиваться вместе, формировать свои пространства.

К.И.: Ну вот «полисмэн забери меня в автозак» — это же прямое обращение к власти?

М.Ш.: Ну да, но это… как бы такое отрицание важности события: «ну, забери меня в автозак — ничего не будет».

Р.О.: Да, это как раз развенчание, профанация фигуры власти, она не где-то там наверху, а типа: «да, я здесь, я читаю свой рэп, я не боюсь тебя, смотрю тебе в глаза, забирай меня в автозак».

М.Ш.: Такой опыт задержания, то ли страх — психологическое давление со стороны полицейских; то ли скука — полисмены хотят домой, мы хотим домой, но вот кучу бумаг заполнить надо: ну блин, ну подписали…». «Назначь мне повторное нарушение…» — да, повторное. То есть я выйду второй раз, третий…

Р.О.: Власть не где-то там — трансцендентная и большая, а она вот — скучная бюрократия, с ошибками заполненные рапорты, одутловатые полицейские, у которых дома жена и семеро по лавкам, а они вынуждены заниматься какой-то хренью — бегать за активистами, вместо того, чтобы … (с пафосом) искоренять преступность! Бороться с ОПГ!

К.И.: Итак, мы прояснили ваши планы в широкой перспективе, а что нового нам ждать от ТЕХНО-ПОЭЗИИ в ближайшее время?

Р.О.: Ну сейчас вот мы трэп записали, трэп — это интересное направление такое.

А.К.: Ромин трек, и никто его пока не слышал, только я.

К.И.: А что это?

А.К.: Это типо рэп, но только другой немножечко, там такие специфические ритмы, с чем сравнить-то… Неклассический хип-хоп такой, короче вот то, что сейчас в тачках играет с таким басом (изображает) вот это вот все…

Р.О.: В общем, нужны песни еще про биохакинг, про феминитивы, про экоанархизм, про нейрогенетическую революцию, про что?

А.К.: Аудионаркотики.

Р.О.: Про фармакопорноцивилизацию.

К.И.: Аудионаркотики?

А.К.: Старая тема была лет пять назад про аудионаркотики Вконтакте, типо там трек какой-то, ты его включаешь, слушаешь в наушниках, и тебя каким-то определенным образом колбасит…

Р.О.: ASMR вот мне очень нравится, я вот пытаюсь такую поэзию делать (переходит на шепот) — это как аудионаркотик, только еще научно не доказанный…

(и тут все переходят на шепот и дальнейшая расшифровка становится невозможна).

Понравилось?
Прижги!